Виновными в их глазах были, разумеется, слишком усердные местные исполнители, а то и "вредители". Порочный круг взаимных подозрений и обоюдных обвинений, таким образом, замыкался, и запущенный вождем механизм общенационального террора, подпитываясь "общенародной поддержкой", функционировал безотказно. Позднее, размышляя над его роковыми последствиями для советского общества, будущий "калининский" стипендиат (до "сталинского" он не дотянул) Михаил Горбачев скажет: "Сталинизм развратил не только палачей, но и их жертвы. Предательство стало распространенной болезнью"*.

Не только от полярных по политическим темпераментам дедов, но и во внутрисемейном укладе получал он первые уроки идеологического плюрализма и терпимости, называя ее "деликатностью": в доме у Пантелея Ефимовича в одном углу на столе стояли портреты Ленина и Сталина, в другом - привезенные бабушкой из Печерской лавры иконы.

Заплатив свою подать государственному террору, исполнили свой долг Горбачевы и на войне. На обелиске павшим в центре Привольного - столбец из семи имен с этой фамилией. Михаил с матерью пережили и прощание с уходившим на фронт отцом (сыну Сергей Андреевич в этот день купил мороженое и, возможно, на память - балалайку), и тревожное ожидание писем, и даже похоронку, которую, к счастью, вскоре опровергло письмо от отца с фронта. У самого Михаила от детских предвоенных и военных лет остались впечатления, неотличимые от воспоминаний миллионов крестьянских детей той эпохи. Сад, корова, глиняный пол в хате, теленок зимой в доме, чтобы не замерз, "тут же гусыня на яйцах", голод. Вечный круговорот в сущности крепостной жизни, за пределы которой Мише уже с ранних лет хотелось вырваться.

Осознанно или нет, но он нащупал дорогу, ведущую в другой, тогда совсем неизвестный ему мир - учебу.